Робертино Лоретти готовил пасту для Магомаева, а Терешкова просила поставить в космосе его песни

В СССР фальцет знаменитого итальянского тенора Робертино Лоретти звучал из распахнутых окон, а «Ямайка» и «Аве Мария» были известны наизусть. Фото: ITAR-TASS

Он родился 22 октября 1946 года в Риме в семье штукатура Орландо Лорети, у которого уже было четверо детей (а после Робертино родились еще три). когда отец заболел, Робертино устроился помощником булочника – развозил хлеб на велосипеде по кафе, и именно там начал петь за дополнительные деньги. Для моего поколения (советских бумеров) Робертино Лоретти был не просто певцом. Он был первым звуком «другого мира» – и одновременно первой коллективной иллюзией, которую эта система создала сама, а потом сама же и разрушила. Его голос стал саундтреком короткого, но яркого периода – оттепели. А история его исчезновения из советского эфира – одной из самых циничных манипуляций, которые моё поколение пережило.

В начале 1960-х пластинки Лоретти в СССР выходили гигантскими тиражами. Его фальцет звучал из распахнутых окон, а «Ямайка» и «Аве Мария» были известны наизусть. Композитор Владимир Мартынов вспоминал, что ни одна советская танцплощадка не обходилась без «Ямайки» – иногда ее ставили по 10–15 раз подряд.

Знаменитый итальянский певец и музыкальный вундеркинд Робертино Лоретти в 1961 году. Фото: Wim van Rossem for Anefo. Nationaal Archief/wikimedia.org

Для людей, выросших на официальной эстраде, этот голос был эстетическим шоком. Когда несколько лет назад легендарный итальянец приехал в Москву, мне удалось побеседовать с ним в прямом эфире. Для начала я узнал, что он не Робертино, а Роберто, и не Лоретти, а Лорети, но, впрочем, «песня совсем не о том»…

«Русская публика чувствует честность»

– Вы не раз говорили о своей дружбе с Муслимом Магомаевым. Расскажите про тот самый визит к нему, про вашу фирменную пасту.

– Да, я любил готовить для него. Это было не просто угощение – это был мой способ сказать: «Ты мне дорог». Я старался сделать все по-итальянски, с душой, чтобы он почувствовал кусочек моего дома. Муслим всегда встречал меня так, будто я пришёл после долгой дороги: спокойно, тепло, без лишней суеты. Он умел так слушать, что ты сразу чувствовал – ты здесь свой.

Певец Муслим Магомаев. Фото: Геннадий Прохоров/ТАСС

Я до сих пор помню, как стоял у его памятника в Азербайджане. Он сделан так, что кажется, будто Муслим прямо сейчас выйдет на сцену, будто вот-вот зазвучит его голос. В этом образе столько движения, столько жизни, что памятник перестает быть просто камнем – он становится продолжением его сцены. Я тогда сказал: «Привет, Муслим!» – и поцеловал памятник, как живого человека. И это было не для кадра. Просто в тот момент он действительно был рядом. Для меня в этом памятнике живет его щедрость, его умение дарить людям праздник. И когда я вспоминаю Муслима, я думаю не только про его невероятный голос, а про то, как он умел делать мир вокруг себя чуть светлее.

- А теперь к той истории, которую многие считают почти легендой, – про Валентину Терешкову. Моим итальянским коллегам вы рассказывали, что она просила включить в космосе ваши записи.

– Валентина говорила, что тишина там слишком ощутима. Она не просто «нет звуков» – она давит, она может свести с ума. Представь: ты один среди звёзд, вокруг бесконечность, и каждый шорох внутри себя слышишь громче, чем любой земной грохот. И вот в этой тишине она попросила: «Дайте мне послушать Робертино Лоретти».

Космонавт Валентина Терешкова. Изображение получено с борта космического корабля "Восток-6". Фото: Фотохроника ТАСС

– То есть для нее это был не просто концерт, а способ не потерять связь с Землей?

– Да. Это был способ сказать себе: «Я не одна. Там, внизу, есть люди, есть музыка, есть жизнь». И когда я узнал об этом, я долго не мог подобрать слова. Потом понял: это не про популярность. Это про доверие. Человек в самой большой тишине Вселенной выбрал мой голос, чтобы не чувствовать себя потерянным. И в этом тоже была своя магия. Голос, который родился на римской площади, вдруг оказался нужен на орбите. Для меня это навсегда останется самым трогательным признанием: мой голос стал для Валентины маленьким кусочком дома там, где дома не бывает.

Не канат, не веревка, а именно музыка – тонкая, но прочная нить между ней и Землей. И я благодарен судьбе за то, что эта нить прошла через мои песни.

– Вы часто говорите, что русская публика умеет хранить верность песне. А как вам кажется, почему именно эти мелодии становятся такими личными для людей?

– Потому что в них есть простота и искренность. «O Sole Mio», «Аве Мария», «Санта Лючия» – они не притворяются сложными. Они сразу идут к сердцу. И русская публика чувствует эту честность. Когда они просят спеть эти песни, они не просят шоу. Они просят кусочек чего-то настоящего, что можно обнять и унести с собой.

Гастролирующий по России итальянский певец Робертино Лоретти раздает автографы после концерта в Кирове, 2003 год. Фото: Михаил Грехов/ИТАР-ТАСС

– Что вы хотите, чтобы люди унесли с собой после концерта?

– Хочу, чтобы кто то вспомнил мамин голос, кто то – первую поездку на море, кто то просто почувствовал, что он не один. Музыка умеет возвращать нас к самым тихим, но самым важным вещам. И если после моего концерта в чьей то душе станет чуть теплее – значит, все было не зря.

Миф о несчастном ребенке

«Лучшими слушателями я считаю русских и японцев. В отличие от французов, итальянцев или американцев у них высокая чувствительность и уважение к искусству пения», - признавался он моим коллегам. Самое важное для понимания значения Лоретти для бумеров – это не его триумф, а его исчезновение. Лоретти не приезжал в СССР. Его импресарио не видел смысла. Но публика ждала. И тогда советская пропаганда придумала объяснение. Официальная версия, растиражированная СМИ, звучала так: «капиталисты нещадно эксплуатировали талант юного Лоретти», заставляли гастролировать, и он «так перенапряг связки, что петь ему больше нельзя» . Советским гражданам предлагалось скорбеть о мальчике, которого «сгубили ради корысти».

Голос Лоретти не пропал – он мутировал, как у всех подростков. Сам певец позже объяснял: во время мутации петь нельзя, поэтому был перерыв («Голос я не терял, просто он мутировал. Со времен «Джамайки» голосовой диапазон у меня не уменьшился, а лишь переместился на несколько октав вниз… Одна из последних «а» в песне застряла у меня в горле. Я пробормотал два слова, извиняясь перед публикой: «Мне жаль…» – и убежал за кулисы »). Но миф оказался удобнее правды.

Робертино Лоретти в 1986 году. Фото: Ross Anthony Willis/Fairfax Media via Getty Images

Лоретти был идеальной фигурой для советского мифа. Он был ребенком – значит, «политически невинным». Он был итальянцем – значит, «экзотичным, но не враждебным». Его песни не несли «капиталистической пропаганды» (хотя «Аве Мария» – это католическая молитва, о чем в СССР предпочитали не задумываться) .

Он стал безопасной формой инаковости. Можно было любить его голос, не рискуя быть обвиненным в «низкопоклонстве перед Западом». Женщины постарше испытывали к нему «материнские чувства», девушки – влюблялись, а их сверстники страдали от сравнения с «итальянским идеалом» .

Нам рассказали трагическую сказку о том, почему он исчез. И мы поверили.

Когда он наконец приехал в 1989 году, это было уже не возвращение кумира, а встреча с призраком. Грузный, полысевший мужчина с баритональным тенором. И поколение, которое выросло на мифе о его «загубленном голосе», вдруг увидело правду: голос был. «Сегодня я уже не в первой десятке, но и не в последней тоже» - иронизирует Роберто Орландович.